Станислав Панин

преподаватель и исследователь

Природа науки

Следующий частый вопрос — природа научного знания. Здесь, прежде всего, хотелось бы отметить, что я считаю науку одним из важнейших культурных достижений человечества. Наука даёт нам великолепные инструменты для того, чтобы справляться с различными практическими задачами: побеждать голод, лечить болезни и т.д. Я большой сторонник технического прогресса и оптимистичен в отношении новых технологий, например, аппаратов для исследования космоса, компьютерных сетей и искусственного интеллекта.

Несмотря на это, есть два момента, которые я считаю принципиально важными. Первый — наука не является инструментом познания истины. Эта позиция, которой я придерживаюсь, в философии науки получила название «антиреализм». Версия антиреализма, которая наиболее близка мне, тяготеет к прагматическому подходу, который рассматривает научные теории как совокупность инструментов для оперирования с реальностью, а не описаний реальных фактов. Таким образом, наука может быть определена как производство рационально сформулированных, практически полезных и эмпирически адекватных моделей реальности.

Не все научные модели обязательно полезны здесь и сейчас; часто их прагматическая полезность состоит в том, что они решают внутренние научные задачи — это называется фундаментальной наукой. Фундаментальная наука не менее важна, чем прикладная — она играет важную роль в развитии научных моделей.

Причины моего антиреализма, в основном, кантианские, пропущенные через призму философии Эрнста Кассирера и, отчасти, демонстрирующие влияние Анри Бергсона. Как и Кассирер, я рассматриваю науку как одну из систем символического упорядочивания мира. Вслед за Бергсоном, я склонен считать реальность слишком сложной и изменчивой для того, чтобы предполагать, что её можно упаковать в виде набора относительно простых и постоянных, математически выразимых и доступных человеческому разуму формул.

Удачным в этом отношении мне представляется сформулированный ещё в античности аргумент Горгия: возможно, что реальности не существует; если она есть, у нас нет оснований считать, что она постижима для человека; если она постижима, вполне вероятно, что это постижение невыразимо в словах. Таким образом, наиболее вероятно, что ни одна из сформулированных человеком концепций не отражает подлинную природу реальности.

Это, однако, нисколько не умаляет значения научного знания. Наука по-прежнему играет колоссальную роль в жизни нашего общества. Однако, принципиально важно чётко очертить границы и функции науки.

В сферу науки не входят вопросы, которые в русскоязычной философской традиции принято называть «мировоззренческими», например метафизические («Существует ли Бог?») и этические («Что такое добро и зло?») вопросы. Подобные вопросы могут решать религия, философия или идеология (мне, например, ближе всего философия).

Когда наука пытается отвечать на них, она моментально превращается из науки в плохую философию, неотрефлексированную идеологию или секулярную религию уровня «Гагрин в космос летал, Бога не видал» («плохой» характер подобной «научной» идеологии обеспечивается тем, что учёные, как правило, имеют низкий уровень философской подготовки и времени для тщательной рефлексии по поводу философских проблем). Типичные примеры такого рода мы могли наблюдать на примере марксизма, социал-дарвинизма, расовой теории.

В современной России мы тоже наблюдаем, как наука, выходя за границы своей компетенции, очень быстро мутирует в плохую философию. Одни авторы при этом подменяют научность литаниями атеистического толка, другие — религиозного. Но, несмотря на различие формы, содержание меняется мало.

Из вышесказанного вытекает мой антисциентизм. Под сциентизмом я понимаю установку, согласно которой все проблемы можно решить исключительно средствами математизированных и базирующихся на эмпирической эпистемологии естественных, технических и социальных наук (т.е. средствами «science»).

Главная проблема сциентизма состоит в том, что сциентизм и наука — вещи взаимоисключающие.

Наука подразумевает свободное творчество, сциентизм предлагает жёсткую идеологию, у которой есть готовые примитивные ответы на самые сложные вопросы — начиная от «существует ли физическая вселенная» и «познаваема ли она» до «существует ли Бог». При этом ответы упираются в детские аргументы из серии «а кто не верит в гравитацию, тот пусть прыгнет с крыши» — как будто людям нужна была научная теория гравитации для того, чтобы не прыгать со скал. Простите, но я могу пользоваться эйнштейновской версией гравитации, ньютоновской, аристотелевской или вообще просто опираться на здравый смысл — этого будет в равной мере достаточно в данном случае.

Наука подразумевает постоянное развитие, а сциентизм, напротив, консервативен и скорее стремится к тому, чтобы заморозить определённый срез науки на данный момент времени, сделав его эталоном и заклеймив всё, что не вписывается в существующую парадигму как «псевдонауку» и «суеверие».

Более того, в конечном счёте, сциентизм является отличным примером псевдонауки (если читаете по-английски, то можете прочитать моё эссе об этом, которое я готовил, когда проходил курс по философии науки в Оксфордском университете).

Учитывая слабый философский уровень и принципиальное отсутствие реальной дискуссии по наиболее фундаментальным вопросам, закономерно, что сциентизм начинается с провозглашения культа науки, тотального просвещения и образования, а заканчивается Лысенко и Менгеле. Сциентизм эксплицитно тяготеет к тоталитаризму, как это справедливо показывали Фуко и Файерабенд — стремление монополизировать производство истины и подмена научных теорий идеологией с неизбежностью приводит к тому, что для сциентиста идеальным государством становится государство диктата определённой научной модели (что-то сродни замятинскому роману «Мы»), которая, претендуя на тотальность своих ответов, трансфируется в массовом сознании в новую форму религии.

В действительности, наука в смысле естествознания не может решить всех проблем. Наука — это инструмент. То, как он будет применён, зависит от того, в каких руках он находится. Эти руки должны быть подготовлены, и от этого зависит, как они будут использовать этот инструмент. На мой взгляд, поскольку я человек вполне светский, лучшими средствами для такой подготовки являются философия и искусство.

В этом процессе также могут участвовать религии и идеологии, но только в той мере, в какой они честно конкурируют и не пытаются стать монополистами, признавая светский характер государства, принципы свободы совести, свободы мнений, запрет на установление государственной идеологии и другие фундаментальные права человека. Религия должна быть отделена от государства и от системы образования. Обязательное религиозное образование или преференции одной или нескольким религиям недопустимы.

Updated: Апрель 23, 2018 — 12:39
© Stanislav Panin | Facebook | YouTube | Academia.edu | The Question | Privacy Policy