Stanislav Panin

Scholar and Lecturer in Philosophy and Study of Esotericism

“Две догмы эмпиризма” – разбор текста

Ниже следует разбор абзац за абзацем текста У.В.О. Куайна “Две догмы эмпиризма”. Первая цифра соответствует номеру параграфа, вторая — номеру абзаца. Разбор и цитирование по изданию: “С точки зрения логики: 9 логико-философских очерков” / Пер. с англ. В.А. Ладова и В.А. Суровцева. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2003. Это обновляемый пост, он будет дополняться.

0.1. Куайн начинает с того, что намечает цель исследования: проанализировать “две догмы”, лежащие в основе эмпирической философии. Под эмпирической философией здесь имеется в виду, прежде всего, логический позитивизм (критиковать более ранние и простые версии эмпиризма было бы бессмысленно) и, более конкретно, философия Венского кружка — в особенности, в лице Рудольфа Карнапа (1891 – 1970).

Две догмы эмпиризма, которые выделяет Куайн, таковы:

Современный эмпиризм в значительной степени обусловлен двумя догмами. Одна из них – убеждение в некотором фундаментальном различии между истинами аналитическими, или основанными на значениях, независимо от того, что есть на самом деле, и истинами синтетическими, или основанными на фактах. Другая догма – редукционизм: убеж дение, что каждое значимое высказывание эквивалентно некоторой логической конструкции из терминов, указывающих на непосредственный опыт.

Следствием отказа от этих догм, согласно Куайну, должен стать “эмпиризм без догм” (название §6), который будет характеризоваться следующим:

Одно из следствий отказа от них состоит в стирании предполагаемой границы между спекулятивной метафизикой и естественной наукой. Другое следствие – сдвиг к прагматизму.

Проще говоря, исследовав догмы эмпиризма и показав их ошибочность, мы поймем, что любая наука всегда несет в себе определенную долю метафизики и что выбирать между различными альтернативными метафизиками (мифами о греческих богах и мифом об атоме, например) имеет смысл, прежде всего, с прагматической точки зрения (т.е. с точки зрения их полезности), но не с точки зрения истинности.

1.1. Куайн начинает с анализа различения аналитических и синтетических суждений. Первый абзац посвящен историческому экскурсу: Куайн усматривает истоки идеи такого различения у Юма (“соотношения идей” и “положения дел”) и Лейбница (“истины разума и и истины факта”).

1.2. От Юма и Лейбница эта концепция попала в философию Канта, который и ввел понятия аналитического и синтетического суждения.

Кант считал аналитическим высказывание, в котором субъекту приписывается то, что уже содержится в понятии о субъекте.

Однако такое определение, по Куайну, недостаточно строго — в особенности та часть, где говорится о “содержании в понятии” — поэтому Куайн пытается его формализовать следующим образом:

высказывание аналитично, когда оно истинно в силу значений и не зависит от факта.

Например, фраза “у треугольника три угла” верна (в первом приближении) потому, что треугольник, по определению, фигура с тремя углами. Иными словами значением слова “треугольник” является “фигура с тремя углами”. И даже если бы у нас не было ни одного конкретного треугольника, мы всё равно могли бы оценить истинность данного суждения.

Это обуславливает необходимость перейти далее к понятию “значения” и теории значений. Иными словами, что значит для суждения обладать определённым значением?

1.3. Куайн переходит к теории значений. Первое, на что он обращает внимание — необходимость отличать “значение” от “именования” (или референции, т.е. указывания на).

Например, “утренняя звезда” и “вечерняя звезда” именуют один и тот же объект (Венеру), но их значения разные (грубо говоря, “небесный объект, который можно наблюдать по утрам” и “небесный объект, который можно наблюдать по вечерам”). Иными словами, хотя де-факто этими словами обозначался один и тот же объект, в течение веков люди, использовавшие эти слова, не знали, что за ними стоит один и тот же объект. Осознание того, что это один и тот же объект, потребовало эмпирических данных, наблюдений, а потому не является чисто аналитическим. Иными словами, тождество “утренней звезды” и “вечерней звезды” не исходит из значений этих терминов, иначе люди во все времена понимали бы их тождественность. Следовательно, значения этих терминов различны (из определения аналитичности в 1.2), хотя они и указывают на один и тот же объект.

Можно привести и другой пример. Возьмём имя “Станислав Панин” и “лектор философии у группы П-10 в РХТУ в осеннем семестре 2017 года”. Эти две вербальные конкрукции именуют одного и того же человека — меня. Но очевидно, что они связаны не аналитически, т.к. их связь — чистая случайность. Ничто в моей собственной природе не могло бы позволить сделать вывод о том, что я буду вести философию у определённой группы в определённом семестре. Значение в этом случае различно: в одном случае имеется в виду человек с определённым именем, а во втором — человек, читающий лекцию у определённой группы студентов.

1.4. Хотя в 1.3 рассматривались только примеры с единичными явлениями (Венера, Скотт, планеты Солнечной системы), при перенесении этого в область более общих терминов проблема вполне сохраняется. Если единичный термин указывает на (именует) единичный объект, то общий термин указывает на целый класс объектов — этот класс называется объёмом термина.

К примеру “живое существо с почками” и “живое существо с сердцем”, пишет Куайн, имеют, вероятно, одинаковый объём (туда входят одни и те же животные), но разные значения (в первом случае значение определяется наличием почек, во втором – наличием сердца, и из существования почек мы не можем аналитически вывести существование сердца).

1.5. Разведение объёма и значения термина фиксируется в таких терминах как (1) интенсионал (значение) и экстенсионал (внешние, не связанные со значением характеристики) и (2) денотация (основное значение) и коннотация (побочные значения).

1.6. Различие между основным (значением, интенсионалом, денотатом) и побочным (референцией, экстенсионалом, коннотатом) содержанием восходит к понятию сущности у Аристотеля. В терминах Аристотеля, определение человека — разумное существо, но не двуногое существо, поскольку первое составляет сущность человека, а второе — не составляет.

Впрочем, как отмечает Куайн, теория значений всё же отличается от учения Аристотеля о сущности. В отличие от концепции Аристотеля, логическая теория значения в большей степени подчёркивает относительность всех предикатов. Например, если человек — существо двуногое и разумное, то для слова “человек” разумность будет существенным признаком, а двуногость — нет, в то время как для слова “двуногое существо” будет существенным двуногость, а разумность нет. Поэтому получается, что с точки зрения теории значений нет критерия, по которому мы должны предпочесть свойство “разумность” свойству “двуногость”.

Действительно, с точки зрения [теории значения] можно заключить (единственно ради простоты аргументации), что разумность входит в значение слова ‘человек’, тогда как двуногость – нет. Но двуногость в то же самое время можно рассматривать как то, что входит в значение слова ‘двуногое’, тогда как разумность – нет. Таким образом, с точки зрения теории значения не имеет смысла говорить о реальном индивиде, который одновременно является и человеком и двуногим, что его разумность существенна, а его двуногость случайна или наоборот.

Когда Куайн пишет “входит в значение” нужно понимать, что речь идёт о том, что то, что “входит в значение” может быть выведено посредством аналитического суждения (по 1.2). Здесь мы всё ещё исследуем понятие аналитичности.

Возвращаясь к тексту Куайна — таким образом, “значение” предстаёт перед нами как лингвистический эквивалент “сущности”.

По Аристотелю, сущности имеются у вещей, но только лингвистические формы обладают значениями. Значение – это то, чем становится сущность, когда ее разводят с объектом референции и сочетают со словом.

Где под “объектом референции” имеется в виду “тот объект, на который указывает высказывание”.

1.7. Что же означает “иметь какое-то значение”? Из предыдущего разговора, по Куайну, становится ясно, что речь не о том, чтобы указывать на какой-то предмет (тут мы перепутали бы значение с референцией), а скорее о логической тождественности, точнее, синонимии термина и его определения. Иными словами, определение должно быть по смыслу эквивалентно самому определяемому термину.

Это значит, что категорию “значения” теперь можно отложить в сторону и перейти к рассмотрению понятия синонимии. Аналитичность при этом является как бы обратной стороной синонимии. Если высказывания синонимичны, то одно аналитически следует из другого.

1.8-9. Мы сделали небольшой круг и вновь вернулись к разговору об аналитичности. Давайте посмотрим, какие вообще высказывания бывают аналитическими (и заодно что означает понятие синонимии). Здесь есть два класса аналитических высказываний.

Первый класс представлен “логическими истинами”. Это высказывания типа “ни один неженатый человек не женат”. То есть, если формализовать, “все не-А суть не-А”. По сути, это частный случай закона тождества. И следовательно, это суждение будет всегда истинно, независимо от значения А.

1.10-11. Второй, более интересный, класс аналитических суждений представлен суждения типа “ни один холостях не женат”, т.е. “все В суть не-А”, где В синонимично не-А.

Принципиальная разница между этим вторым типом высказываний и первым типом состоит в том, что для проверки его истинности нам нужно провести подстановre синонима – то есть подстановкой синонима не-А вместо В. Иными словами, этот тип высказываний истинен не сам по себе, а в силу отношения синонимии между В и не-А.

Фраза “все В суть не-А” будет истинна (по-видимому, “аналитически” истинна), если В — синоним не-А, и будет ошибочна, если В не синоним не-А. Таким образом, всё упирается в отношении синонимии. Однако отношение синонимии ещё не определено нами в полной мере и столь же загадочно, как и отношение аналитичности. Поэтому нужно более внимательно рассмотреть проблему синонимии.

Updated: November 5, 2017 — 15:47
© All rights belong to the authors. Please, do not copy without explicit permission. In case of quotation, please, provide a hyperlink to original text.